Н.Бойко

По роману М.Булгакова

Мастер и Маргарита

03.03.25

 

Власть одного человека над другим губит

прежде всего, властвующего.

Л.Н.Толстой

 

Возмездие

 

Четырнадцатого днем, месяца Нисана Пилат преступника судил.

Плащ с кровяным подбоем, белый,  его фигуру безупречно облегал.

Пред ним стоял избитый оборванец и взгляд его судью ошеломил.

Пилат нахмурился,  — Виновен в чём?  И имя назови, — он грозно приказал.

 

— Моё? – смутился узник. – Твоё,   свое я знаю, — молвил прокуратор.

— Иешуа из Назарета, по прозвищу Га-Ноцри. – Какие языки тебе ведомы?

— Я знаю арамейский. – Кто твои родные? – продолжил спрос диктатор.

— Один я в этом мире! — Пилату душно! Мозг плавится. А дело не весомо!

 

— Ты на базаре смущал сограждан Иудеи? – Нет, добрый человек…

— Меня ты называешь добрым? – Да, — блаженно улыбнулся узник.

— Ко мне центуриона Марка Крысобоя, — взревел Пилат. – Пусть  ввек

Запомнит, как обращаться надобно ко мне, но не калечить,  он мне нужен!

 

Несчастного с оттяжкой Крысобой ударил плетью, — Зови Пилата игемон,

— Запомнил, или вновь тебя ударить? — Не бей меня, твою науку я усвоил.

Вновь пред Пилатом Иешуа, а у того трещит всё в голове, наверно, болен он.

— Я повторяю свой вопрос, хотел ли ты народ на бунт настроить?

 

— Ты въехал в город на осле, тебя толпа сопровождала, и ты народ смущал;

Рассказывал про истину, и что о ней ты знаешь, какая она – истина твоя?

-Истина в одном: голова твоя болит и малодушно ты о смерти помышлял.

Собаку хочешь поласкать, народ и город  этот ненавидишь, а тут ещё и я.

 

-Уж очень тебе плохо, не то, что говорить, смотреть ты на меня не можешь,-

Молвил Иешуа, — Но потерпи, сейчас вся боль уйдет, вот видишь, уже лучше!

Ощупал голову Пилат, нет боли. – Ты врач? — Нет. — Молчи, коли не хочешь!

— Оставьте нас одних, пошли все вон, пожалуй, все давно мы тут заблудши!

 

Вины твоей не усмотрел я, Иуда оболгал тебя, негоже быть тебе без дела.

Философ, тебе я предлагаю вести в порядке пергаменты мои в библиотеке,

А вечерами долгими мы будем рассуждать об истине твоей, она меня задела.

— Нет, игемон, я мессия, и роль свою не променяю на жизнь  в твоем отсеке.

 

— На место писарь, стража, развяжите подсудимого, очередной вопрос:

— Ты призывал разрушить храм Ершалаимский? – Что ты об этом говорил?

— Но прежде чем ответить, хорошо подумай. Жестокий ныне будет спрос.

— Мне правду говорить легко… Пилат прервал его: — Народ ты бередил?

 

— В числе я прочего сказал, что всяка власть, является насильем над людьми

И что настанет время, когда не будет власти кесарей, и никакой другой,

Настанет царство истины и справедливости… — Молчать, молчать, молчи -Орал испугано Пилат: -Как можешь ты, смерд, рассуждать об истине такой?

 

Я утверждаю смертный приговор! Нет лучше власти кесаря Тиберия!

Ты думаешь, что я согласен твою участь разделить, когда сказал ты так?

Придет сюда когорта римлян, прольётся кровь, на то она империя,

А истина твоя распнётся на кресте горы Голгофа, и жизнь твоя – пустяк!

 

Скрутил веревкой руки стражник, толкнул на выход, обернулся узник,

В глазах нет страха, лишь укоризненная жалость, что прокуратор трус.

Пилат боялся в случае доноса за карьеру, поскольку стража, не его союзник.

Из всех пороков самый страшный – трусость, пристал Пилату этот груз.

 

— Ко мне Первосвященника Каифу, потом начальник тайной стражи,

Афраний, пусть дожидается меня, — послал Пилат посыльного-слугу.

— Первосвященник, которого преступника, обычаю согласно, скажи,

В преддверии Песах, Сенедрион  решил освободить, сообразно его греху?

 

— Сенедрион освобождает Варравана, — покорно голову склонил Каифа.

— Как, — возмутился прокуратор, — Ведь он убийца и смутьян народа,

Я предлагаю освободить Иешуа, в его вине не вижу преступленья сифа.1

-Я повторяю, игемон, Сенедрион освобождает Варравана, ему свобода!

 

— И даже после слов моих, решенье не изменишь ты? Подумай хорошо!

Каифа капюшоном голову покрыл и, отвернувшись, твердо повторил:

— Сенедрион освобождает Варравана. — Ну, что ж! Тогда вопрос решен.

И от меня в Рим весточка уйдет, ты сам Каифа, раздора пламя возбудил.

 

— Что слышу я, ты угрожаешь, прокуратор, мне? Ты Иудею ненавидишь!

Но знай, народ я свой тебе не дам на поруганье и веру нашу сохраню.

— Так это ж ваш царь, иудейский – Иешуа! – съязвил Пилат, что скажешь? Каифа парировал мгновенно, — Один наш царь — Тиберий,  — и за него молю!

 

Теперь Пилат угрозу слышит, и разговор пустил в иное русло. Ладно, тогда

Я руки умываю, невинной крови нет на мне. К Тиберию его я отправляю

Правитель вынесет вердикт, его решения всегда бывают мудры.

Тиберий поглумился над несчастным и вернул: «Решенье Иудеи одобряю!»

 

«Распни, распни»,  — кричал внизу народ Ершалаимский, «На крест его!»

Вновь малодушию  Пилат поддался, он испугался за судьбу свою

И  подписал декрет:  «Свободу Варравану». Стыдясь указа своего,

Потребовал воды, слил на руки её и, обессиленный, пал на скамью.

 

Лишь Левий, сборщик податей, услышав приговор, в отчаянье заплакал.

Он видел, как тяжел был крест распятья, Га-Ноцри нес его с трудом,

Иешуа народу жалко улыбался, они все добрые, а это лишь спектакль.

Не ведает народ, над кем глумится, жизнь, превратив свою в Содом.

 

— Я прекращу твои страданья, не дам распять тебя  живым, учитель, —

Поклялся Левий. Украл он в хлебной лавке нож, чтобы убить Га-Ноцри,

Но церемония уж вышла за ворота, наизготовку взял копье мучитель.

Отбросил Левия центурион — Иди отсюда вон, иначе  вырву твои ноздри!

 

Нещадно солнце жжет, и на кресте, среди двоих воров  распятый

Иешуа, молитву тихо шепчет, чтоб мученическую  боль унять.

Глоток воды испил он с губки, просит стражника: — Воды дай татям.

Там гриф в сторонке ожидает, в надежде ночью либо утром пировать.

 

— О, Бог! Тебя я ненавижу, — рыдает Левий, — Ты злой, жестокий и глухой,

Скорее смерть пошли ему, не мучай, страдает он не за свои грехи, поверь,

Он фарисейскою гордыней и завистью оболган, они час ждали роковой.

Низвергни Иудею в Ад, Земля от скверны, зависти и лжи очистится скорей.

 

С веранды резиденции своей Пилат, под опахалом, наблюдал Голгофу.

Распятий три, а среднее сияет серебром, Афраний за страданьем  наблюдает.

Внезапно небо почернело, ветер, гром и дождь, ну, просто катастрофа!

Ржут лошади, скользят по камню, Крысобой махнул, и стража гору покидает.

 

Кивнул Афраний Крысобою, тот взял копье и проколол сердца поочередно.

Афраний лично убедился, что смерть мученья прервала, с горы спустился.

Лишь Левия не испугала непогода, тело снял с креста и обернул в полотно,

Затем снял татей. Га-Ноцри тело спрятал он в пещерке и сам в ней затаился.

 

Афрания Пилат ждал с нетерпеньем. — Подай мне ужин на двоих, — сказал

Слуге. Не зная гнев как подавить, сорвался на слугу: — Ты почему в глаза

Не смотришь? Украл, наверно, что — ни  будь? — Из рук слуги кувшин упал.

И на полу вино – кровавое пятно, осколки кувшина, в глазах слуги слеза.

 

— Вон, пошёл, — Пилат рукой махнул слуге. Кровавое пятно его тревожит.

Он видел много крови в жизни, сам умирал, не считано  сгубил врагов в бою,

И не пугал его цвет крови, крики убиенных, страданья их, его не гложет,

Но кровь Иешуа из трусости его  пролилась, Пилат признал вину свою.

 

Предстал Афраний пред Пилатом. – Известно мне, сегодняшнею ночью,

В саду за городской стеной произойдет убийство, — Пилат стал рассуждать. Афраний поклонился, — Известен прокуратору объект убийства точно?

— Доподлинно известно, что там Иуда из Кириафа должен пострадать.

 

— Он пострадает или нет? – опять спросил Афраний. — Как мне известно,

Пострадает, а тридцать  тетрадрахм с запиской «Возвращаю» Каифа

Должен получить, причём, народу огласка этого деяния, весьма уместна,

— Заключил Пилат. Сняв перстень с пальца, Афранию надел в виде тарифа.

 

Накинул капюшон Афраний молча, поклонился и сгинул в темноте ночной.

По лестнице спускаясь, перстень с пальца снял и бросил через стену в город.

Претит Афранию такое  подношенье, хотя в натуре он, Пилата, — пёс цепной.

Смакуя предвкушенье мести, он Низе поручил низвергнуть на Иуду молох.

 

Иуда возвращался от Каифы, злополучную мошну зажав за пазухой  рукой.

И в мыслях рассуждал, как тридцать тетрадрахм свои он барышом умножит.

В толпе людей увидел Низу,- пассию свою, из-за неё давно он потерял покой.

— Низа, Низа! Тебя я вожделею, в преддверии Песах уйдем за город, может?

 

-Тише, тише — прошептала Низа,- иди в сад Гефсиманский к шестой  оливе,

Но не спеши, дай мне уйти подальше, и за собой не приведи соглядатая.

Вспотел Иуда, в жар бросило его. Прошелся меж прилавков, съел маслину

И сдерживая дрожь, за городскую стену вышел, весь от любви сгорая.

 

Луна сад освещала. Оливы, финики, магнолии, акации  благоухают ароматом,

В нём запах Низы вожделенной, Иуду опьянял и жадный взгляд его, её искал.

Вот силуэт возник из-за платана, — Я здесь, иди, — шепнул Иуда воровато.

Приблизилось виденье, сброшен плащ и с ужасом Иуда «sinister» увидал.

 

— Где деньги, что подлостью ты заработал? — Вот они, возьми, я всё отдам, —

Не виноват я, Каифа приказал мне, я, …  Вошёл нож мягко между ребер.

Обмяк Иуда, пал на колени, затем ничком, отдал он душу небесам.

«Sinister»  взял узелок с деньгами, нагнувшись, убедился, что Иуда помер.

 

Афраний дело завершил; записку приложив «Я возвращаю твои деньги»,

В Сенедрион  мешок инкогнито отправил. Цена предательства ничтожна.

Каифа обомлел, теперь он был уверен, Пилат его поставит на колени.

Придет в Ершалаим когорта римлян, прольется иудеев кровь, возможно.

 

Афраний вновь с докладом у Пилата. – Как прокуратор  предсказал

Случилось всё с Иудой. Каифе  вернулась сумма, им плачена за подлость.

Доложили мне, что тело Иешуа с горы пропало, Левий якобы его украл.

Смущен народ Ершалаима, что Сенедрион в своих делах идёт на пошлость.

 

— Я убеждаюсь каждый раз, Афраний,  как славно можешь ты дела решать,

Найди мне Левия, — сказал Пилат. – Он здесь, и, кажется, он болен, весь

Дрожит, — Афраний молвил.  Пилат в восторге; как можно всё предугадать?

Взяв из-под полы мешочек с золотом, Пилат сказал: «Послание тебе с небес».

 

Афраний поклонился. Центурион доставил  Левия и отдал нож его Пилату.

Нет страха во взгляде оборванца, лишь ненависть и жажда мести.

Проверил игемон на пальце лезвие ножа. – Зачем тебе клинок как супостату?

Ты сборщик податей и соберешь ты денег больше, уподобляясь лести!

 

— Отдай мне нож, его украл я в хлебной лавке  и надобно его туда вернуть,

— Хотел избавить Иешуа я от мучений, не дать тебе живым его распять.

— Но прежде чем его отдать, злодея  должен отправить я в последний путь,

Его убью, трусливую собаку, который вынудил учителя  страдать.

 

-Уж не меня ль решил убить ты? – вопросил Пилат, — Пустая то затея!

— Я не настолько глуп, чтоб не понять, что до тебя не дотянуться мне, —

Ответил Левий. – Иуду я убью из Кириафа,  по более  тебя он злее.

— Ты опоздал, — Пилат ответил, — Иуда мертв, Харон уже везет его в челне.

 

— Как! Кто это сделал? — Левий закричал, — С Иудой я бы счеты свёл.

— Я, убил его, — сказал Пилат, — и деньги подлые велел в Сенедрион вернуть.

— Успокойся, отмщен учитель твой. Папирус где, ты запись проповедей вёл?

— Последнее ты хочешь отобрать? – Я не сказал «Отдай»,  дай мне взглянуть.

 

Пергамент Левий,  из-под рубашки грязной, трясущейся рукой Пилату дал.

Пилат прищурившись, каракули читает: «Увидим…чистой воды реку Жизни… Человечество…смотреть… на солнце сквозь прозрачный кристалл»

И вдруг, та роковая фраза: «Трусость –  нет у человека большего порока».

 

Пергамент выпал из руки Пилата, свернувшись, покатился Левию к ногам,

Пилат признал, что он  герой в бою – но в жизни мирной оказался трус!

Не помогла на руки слитая вода, надежда на прощенье  – покаяться Богам.

Он страже поручил доставить в лавку нож, а Левию вернуть папирус.

 

Трусость – один из самых страшных человеческих пороков, и именно она,

Меняет облик, и ею искушенный человек, продавший душу Сатане,

Несет страдания, ведет к неправильным поступкам, губит души и сердца.

Нет, в нём  чести, состраданья, цепляется за власть он, гореть ему в огне!

 

Так, воин страшный прокуратор Иудеи, игемон Пилат,

Правитель жесткий и  язычник римский уверовал в Христа.

Он с радостью б ушёл из жизни, чтобы у Божьих Врат

Иешуа увидев вновь, сказать: «Виновен, мною святая кровь пролита!»

 

Но, по истеченью бренной жизни на бессмертье Пилат был обречен.

В полузабытье,  в кресле сидя, на краю Земли, лишь полная Луна взойдет,

У ног его собака верная, что Бангою звалась, несчастного будила и он

Стенал с тоскою на Луну: «Ведь не было распятья? Это ж был лишь сон!?»

 

Булгаков отпустил Пилата, устами Мастера крича «Свободен, ты Свободен!»

И вместе с Бангою Пилат, стряхнув усталость вековую, дорогой Лунною,

Воспарив  от Земли, спешит наверх к Нему, чтобы сказать у Преисподен:

«Трусость…тогда я струсил, но сейчас, любую участь я разделю с Тобою!»

 

 

Свой роман Булгаков закончил 13 февраля  1940 г, а фильм режиссера Бортко «Мастер и Маргарита» впервые вышел на телеэкран 19 декабря 2005 г что означает, что Пилат просидел в полузабытье в ожидание встречи с Иешуа  1968 лет..  До Миллениума оставалось 65 лет.

Миллениум  со дня Распятья исполнится 14 апреля 2033 г.